Ярослав Огнев (0gnev) wrote,
Ярослав Огнев
0gnev

Categories:

14 мая 1943 года

«Красная звезда», 14 мая 1943 года, смерть немецким оккупантам


«Красная звезда»: 1943 год.
«Красная звезда»: 1942 год.
«Красная звезда»: 1941 год.



# Все статьи за 14 мая 1943 года.



Д.Ортенберг, ответственный редактор «Красной звезды» в 1941-1943 гг.

«Красная звезда», 15 мая 1943 года

На фронтах значительных событий нет. Но не скажу, что в эти дни в газете нет значительных материалов. Они есть. Начну с авиации. Вот, к примеру, большая статья Николая Денисова «Авиация над полем боя». Речь идет об авиационном наступлении. Этот термин родился в конце сорок второго года, когда впервые оно было осуществлено под Сталинградом. В статье раскрыта сущность авиационного наступления, его тактические особенности, то есть обобщен боевой опыт.

Прочитал я статью и говорю Денисову:

— А что скажет Новиков? Будет у нас расхождение или нет?

— Думаю, что на этот раз не будет, — ответил Денисов.

Денисов как в воду смотрел. Позвонил мне А.А.Новиков, командующий ВВС Красной Армии, заместитель наркома обороны, и очень похвалил статью:

— Пытливый человек у вас Денисов, — сказал он.

А что касается расхождений между нами и ВВС, они были по поводу асов. Авиационные начальники считали, что нечего нашим летчикам присваивать иностранные названия. Свое подберем. Но так и не подобрали, да и ни к чему было. Мы же продолжали их именовать асами. Как раз сегодня получили корреспонденцию Земляного «Бой аса» — об опыте боевых действий одного из асов, лейтенанта Сытова.

Наш спецкор Прокофьев написал о зенитчиках. О них, надо признаться, мы совсем мало писали, тем и полезна его корреспонденция «Маневр зенитных батарей». Обосновывая свои рекомендации, спецкор приводит поучительный пример грамотных действий зенитчиков во время боя под Новороссийском.

На один из участков фронта были выдвинуты батареи майора Пасько. В короткий срок зенитчики заняли и оборудовали огневые позиции, хорошо замаскировались. Рано утром появился немецкий разведчик. Он кружился над нашими позициями, но зенитчики не открыли огня. Прошло минут тридцать, и снова показался тот же самолет, и опять зенитчики огня не открыли. А еще через десять минут наблюдатели сообщили, что приближаются 13 немецких бомбардировщиков. Массированный удар наших батарей последовал в тот момент, когда самолеты противника готовились пикировать на цель, и явился для немцев полной неожиданностью. В результате пять вражеских самолетов было сбито.

Или другой пример. Над позициями батареи капитана Тарадина появился «фокке-вульф». Зенитчики немедленно открыли огонь. Разведчик скрылся. Артиллеристы поняли, что он засек батарею и через непродолжительное время приведет сюда бомбардировщиков. Тарадин приказал занять новые позиции. Прошло полтора часа. В воздухе показались восемь «юнкерсов». Они устремились на старые позиции батареи и попали под плотный огонь своевременно перекочевавших зенитчиков. Наши зенитчики сбили два «юнкерса».

Как видим, опыт разный, но ценность и того и другого несомненна.

* * *

«Красная звезда», 12 мая 1943 года

К очерку «На Украине», о котором я рассказывал в предыдущей главе, Василий Гроссман приложил записку. Он сообщил, что на Северском Донце встретил знакомый истребительный противотанковый артиллерийский полк и напишет о нем отдельно. Сейчас очерк опубликован в очередном номере газеты под заголовком «Жизнь истребительного полка». Знал писатель этот полк в дни Сталинградской битвы, а ныне, побывав в солдатских землянках и на огневых позициях, где «царит целомудренное напряжение переднего края», нарисовал «портрет» полка с большим чувством.

Когда я читал верстку, глаза остановились на фразе: «Истребительный противотанковый полк — это буревестник Великой Отечественной войны». Я хорошо знал и читал наизусть еще с юных лет горьковскую «Песнь о Буревестнике». Не могу удержаться, чтобы не рассказать об одном эпизоде, связанном с этой песней.

В 1927 году Горький приезжал на Украину. Он собирался на Днепрострой, и все центральные газеты стремились прикомандировать к писателю своих корреспондентов. Но Горький не любил «шумиху» и просил больше одного человека не посылать. Выбор пал на меня — я тогда, двадцатитрехлетний парень, работал инструктором отдела печати ЦК партии Украины и один должен был заменить весь корреспондентский корпус. Целую неделю продолжалась эта поездка. Ездил с Горьким в одном специальном вагоне, в одной машине, жил в одном с ним доме. И вот как-то вечером, не помню по какому поводу, зашел у нас разговор про «Песню о Буревестнике». И я продекламировал ее всю. И сделал это с таким чувством, что Горький подошел и обнял меня за плечи.

При первой же встрече с Василием Семеновичем после его возвращения в Москву я напомнил ему песню, спросил: почему — буревестник. Он ответил:

— «Песня о Буревестнике» — это боевая песня революции. А разве в нашей войне нет гнева, пламени страсти, жажды бури, уверенности в победе? В этом полку я все это увидел, почувствовал...

И написал: «Какое напряжение, какая гроза в этой тишине. Ведь каждый час, каждый миг может грянуть решающая битва. И в тот час, в тот миг, когда грянет она, вдруг поднимутся буревестники великой войны — артиллеристы, истребители танков».

Гроссман попал в полк, когда артиллеристы справляли свои именины. Полк был сформирован в мае сорок второго года, и в том же месяце его батареи впервые открыли огонь по противнику. Нелегким было боевое крещение. Не раз немецкие танки оказывались в нескольких десятках метров от пушек. В первые же часы боя связь была прервана, и командование полка ушло на батареи. Командир полка подполковник Хмара сам прямой наводкой расстреливал противника. Вместе с ним оставались на батареях комиссар полка Стеценко, заместитель командира майор Луканин, помощник начальника штаба Захаров. Они действовали, заметил писатель, не по уставу. Командованию полка не полагается стрелять из пушек. Но таково было ожесточение боя, так тяжел и страшен был натиск врага, что другого решения командование полка в своем первом бою не нашло.

Стремительность — один из главных принципов действий истребительного полка. «Нынче здесь — завтра там» — эти слова из старой песни стали девизом полка. Иногда движение было столь стремительным, что полк вырывался намного вперед, опережая свою пехоту. Не раз охотились за пушками самолеты врага, но полк не останавливался. Вот как объясняли корреспонденту тактический и моральный принцип, ставший здесь законом. Однажды четыре «мессершмитта» настигли полк на марше, они стремительно снизились, ожидая, что водители остановят машины и расчеты разбегутся. Три раза прошли «мессеры» над полком. Ни одна пушка не выбыла из строя, ни одна машина не остановилась.

— Да разве можно было останавливаться, — сказали писателю, — ведь в движущуюся пушку трудней попасть, чем в стоящую. В щель с собой пушку не потянешь, а без нее бежать в канаву никто не согласится.

«Никто не согласится» — как просто и как многозначительно это сказано! Без выспренных слов, без патетики, так, как это и было в жизни полка.

Написан очерк, как и все, что присылал нам с фронта Гроссман, без глянца, без лакировки, честно и правдиво. Много бед причинил немцам полк, но и у самого они были. Погибли командир полка Хмара, которого писатель помнил еще по Сталинграду, его заместитель Луканин, начальник штаба Захаров, командир батареи Вейсман...

Смерть на войне — дело обычное. Погибает человек от пули, снаряда, мины, бомбы. Но как нет на одном дереве двух одинаковых листьев, так нет похожих обстоятельств этой трагедии. В очерке и рассказывается об одном таком печальном и непохожем на другие событии.

По многу раз на дню колонну атаковали немецкие танки, завязывались бои. Но полк двигался, жизнь его шла своим чередом. Перед боем в снежном овраге заседала парткомиссия — в партию были приняты командир батареи Худяков и командир взвода Василенко. В тот самый час, когда Худякова принимали в партию, он уничтожил огнем своей батареи немецкий танк и две пушки. Командир взвода после принятия его в партию сказал:

— Вот, товарищи, приду домой коммунистом, ведь я из здешнего района, совсем близко мы к дому моему пришли, завтра-послезавтра там будем.

Смеясь, он добавил:

— Шутили надо мной, что мне ногами не дойти до дому, а вот нет...

И эти обычные малозначительные слова все теперь помнят в полку: Василенко был убит через два часа после того, как произнес их. Так он и не дошел до своего дома, похоронили его среди снежной степи.

Сейчас затишье. Полк стоит на берегу Северского Донца и готовится к новым боям. Писатель застал его в «мирной» обстановке:

«Я гляжу на красноармейцев, на их лица, темные от загара, от ветра... Это лица ветеранов. Мне казалось, что истребители-артиллеристы должны быть молоды, как истребители-летчики. Но оказалось не так. Почти все наводчики люди зрелых возрастов — Воинов, Мигулев, Кутляков. Эта человеческая внутренняя сила, эта глубокая решимость драться до конца с немецкими танками, не отступив ни на шаг, словно связана с возрастом зрелости».

* * *

Все яснее становится, где должны разыграться главные события. Туда одного за другим с тихих фронтов мы перебрасываем корреспондентов. На Брянский фронт выехал Евгений Габрилович. Там пока спокойно, но Евгений Иосифович из тех писателей, кто и в самой глубокой тишине найдет тему.

Вспоминается начало становления Габриловича как военного писателя. В июле сорок первого года я был в Главпуре, когда там составляли список писателей, призываемых для работы во фронтовой и армейской печати, и увидел его фамилию. Габриловича я хорошо знал по выступлениям в «Правде» и попросил направить его в «Красную звезду». Это и определило судьбу писателя.

Он не замедлил явиться в редакцию — черный, худющий, в синем френче с карманами-клапанами. Помню, деловой разговор у нас тогда не состоялся, я вычитывал полосы и, не имея ни минуты для беседы, предложил новому сотруднику прежде всего отправиться к начахо, чтобы принять подобающий воинский вид. Начахо выдал ему галифе, гимнастерку, брезентовые сапоги, пилотку и наряд в оружейный склад Наркомата обороны, где он должен был получить пистолет.

Из всех писателей, призванных в «Красную звезду», Габрилович был, что называется, одним из самых штатских. Поэтому на первых порах мы поручили ему литературную правку чужих материалов, чтобы освоился с военной терминологией и другими премудростями военного дела. Не раз приходил в редакторский кабинет тихий Габрилович и просился на фронт.

— Еще не время, — отвечал я.

Боевое крещение Габриловича состоялось в конце июля. Выехал он на Западный фронт вместе с Михаилом Зотовым и первую же проверку огнем прошел с достоинством. Но вот с его корреспонденциями и очерками дело было похуже. Для военной газеты они были какими-то уж очень штатскими. Их не напечатали. Габрилович совсем приуныл. Конечно, подобные неудачи встречались и у других сотрудников, пришедших в нашу газету с «гражданки», но Габриловича это обстоятельство не могло утешить.

Пришло время, и Габрилович, можно сказать, нашел себя. Он не гнался за масштабностью в описании войны. Главным на войне для него стал человек. Он один из первых начал писать о людях так называемых незаметных профессий. Например, о старшей сестре медсанбата. Или об орудийном мастере, ремонтирующем пушку под огнем противника, о крохотном отряде дорожников, прокладывающем гать среди болот на виду у неприятеля, о линейном надсмотрщике, восстанавливающем линию связи под носом у врага. Были у него и зарисовки фронтового быта, о чем можно судить хотя бы по названиям очерков: «В блиндаже», «Ночь в землянке», «У озера» и т.п.

Вспоминаю свой разговор с писателем:

— Конечно, — объяснял он, — война изменила жизнь человека. Бой стал важнее всего. Но человек всегда остается человеком. Остаются думы о близких, душевные разговоры в ночной тишине, и притом не всегда о войне, остается любовь, сердечные радости и печали.

И на фронте, в огне войны, Габрилович оставался писателем лирического склада. Он и в нашу сугубо военную газету писал, не меняя ни стиля своего, ни голоса. Тогда, во время нашего разговора, мы решили, что заданиями редакция не будет его особенно загружать; разъезжая по фронтам, он будет писать о том, что ему покажется интересным и нужным. Так оно в основном и было. Уже после войны Евгений Иосифович написал:

«Интересный, обобщающий, художественный материал! Ох как далеко не всегда получался он таким, этот материал! То в нем было слишком много художественности и мало обобщений, то удавались, казалось, обобщения, но выпадала художественность. И часто (особенно в первое время) на мою взволнованную телеграмму-запрос: «Сообщите судьбу материала заголовок квч В боях квч», — получал такой ответ: «Материал не пойдет. Мало фактов, много ненужных красот. Глубже изучайте жизнь, бывайте в частях, живите жизнью бойцов...»

Эти телеграммы, — продолжал Габрилович, — сперва огорчали. Но постепенно все больше понималась их справедливость, все яснее чувствовалось, сколь ответственна работа военного корреспондента, военного писателя, которому отводится в дни войны большая и драгоценная площадь... Какой, бывало, праздник на душе, когда слышишь, что в армии говорили о твоем очерке, обсуждали его в штабе, в землянке или на попутной машине. И когда даже из строгой редакции получаешь наконец телеграмму:

«Последний очерк отмечен редакционной летучке двтч редактором докладчиком выступлениях... Жена сын здоровы шлют привет тчк».

«Красная звезда»а, 16 мая 1943 года

Таким «интересным, обобщающим, художественным» и является очерк Габриловича «Разведчики», присланный с Брянского фронта. Удивительный талант писателя — так тонко нарисовать портрет, создать такой живой образ, словно человек находится не в отдалении от читателя, а смотрит в твои глаза и ведет с тобой разговор.

Перед нами разведчик Михаил Афанасьевич Ментюков: он мал ростом, причесан на косой пробор, на груди у него свисает из кармана гимнастерки цепочка для часов с брелком. На погонах три поперечные полоски — старший сержант. Короткие сапожки, едва охватывающие икры ног. На поясе две гранаты в холщовых мешочках и полевая сумка с набором самых разнообразных предметов — от тульской бритвы до крохотного походного домино. Его гражданская профессия нечасто встречается в армии: часовщик. Работал в артели «Точное время» в маленьком сибирском городке.

Ментюков рассказал писателю:

— Вот меня часто спрашивают — откуда у тебя способности к разведке? Сам рассказать не могу. Может, потому, что всю жизнь я в винтиках и колесиках копался, да в ход часов вслушивался. К каждой мелочи привык приглядываться и прислушиваться. Вот и вижу я теперь все вокруг: ветка шевельнется — я вижу, лист упадет — опять вижу, трава зашуршит — слышу.

Товарищи так характеризовали Ментюкова: он постиг все разновидности нашего сложного дела. Он отличный лазутчик, зоркий наблюдатель, руководитель многих дерзких ночных налетов на вражеские дзоты, мастер по поимке языков.

— Что же вам рассказать? — спрашивает разведчик писателя. А рассказать ему есть что. Выбрал он эпизод, как сказал, простой — про балку. Вот как было дело: «Длинная балка находилась в четырехстах метрах от немецкого переднего края. Наши саперы возводили неподалеку от нее некоторые сооружения. Немцы не обстреливали их день, два, три. Саперы осмелели. Они работали, почти не маскируясь, а по ночам выставляли слабые караулы. Оказалось, что немцы не ведут обстрела намеренно, чтобы усыпить бдительность саперов. На третью ночь немецкая разведка напала на позиции саперов и увела двух караульных...»

Далее Ментюков продолжает:

— Зовет меня наш командир разведывательного взвода и говорит: «Вот что, Ментюков, немцы наших сапериков воруют. Вторую ночь... Возьми, говорит, ребят и перехвати фашистских разведчиков». Ну-с, взял я пятерых бойцов, пошел к Длинной балке, прихожу. «С добрым утром, саперики. Это вас тут воруют?» Оказывается, их. Ладно, говорю, продолжайте работать, и мы тоже будем работать». Вышли мы впятером поближе к немцам и давай землю копать, будто саперы. И замечаем, что немцы нас видят, но не стреляют. А день хороший, ясный...

Часов в десять кусты шевельнулись. Значит, ползут. Ползут рассредоточенно, но все к костру, как щуки на карася. Потянулись и мы за ними на животах. Подползли они совсем близко к костру, а у меня заранее инструкция была дана бойцам: бить их всех, за исключением командира; командир нам в хозяйстве пригодится. И вот как собрались они в кучу, тут мы и ударили. Четверых сразу положили. А пятый обратно пополз. Да так быстро-быстро. Я за ним, он от меня. Вижу — уходит. Надо его притормозить. Прицелился и выстрелил ему в ногу. Тут, конечно, он попридержался. А луна яркая, все хорошо видно...

Финал этой истории: разведчик подполз к немцу, и в это время с немецких позиций открыли по нему огонь, видимо, решили и своего убить, чтобы не попал в наши руки. В тридцати метрах от наших траншей Ментюков почувствовал в правой руке тот самый толчок, которого ожидал. Рука онемела, потекла кровь. Но все же дотащил. И заключил рассказ:

— Не бросать же, когда совсем немного осталось. Так одной левой и дотащил. Потом меня за этого «языка» очень благодарили в штабе. «Спасибо, говорят, Ментюков, — «язык» толковый»... Очень он им понравился.

Это — первая новелла. Есть в очерке и вторая — «Лазутчик». История о том, как разведчик Андрей Шаповалов проник в глубокий тыл немецкой обороны, попал в окружение и чудом спасся. Из этой новеллы приведу лишь одну выдержку, удивительно колоритную:

«Уходя в наблюдение, он берет с собой паек на несколько дней. И в путь! Весь в напряжении. Блеснет ли вдруг что-то на солнце, поднимется ли стая птиц, перепрыгнет ли очертя голову белка с дерева на дерево — все он заметит и, заметив, постарается понять, откуда белка, почему поднялись птицы, почему встревожилась белка.

— Из птиц мне сороки очень помогают, — говорит он. — Вот когда сорока на верхушку дерева сядет и кричит, волнуется, значит, идет человек. А когда сядет на середину дерева, то, хоть и кричит, и волнуется, человека не жди, это собака идет или какой другой зверь.

Откуда у разведчика такое тонкое восприятие обстановки? Он сам объяснил это следующим образом: до войны был кучером в сельсовете, возил докторов, агрономов, сельсоветчиков, инструкторов из района. Ездил и ночью и днем, в снег и в дождь.

— Бывало, ни зги не видать, дождь крутит, а я еду. Седок беспокоится: куда, мол, едешь? А меня хоть пять раз закрути, я все равно дорогу найду — по признакам: где на дереве больше листьев, где мох на камне. Ездишь, ездишь — поневоле научишься на птиц, на деревья да на камень смотреть. А они тебе, если привыкнешь, все расскажут».

Этот очерк и был «отмечен редакционной летучке двтч редактором докладчиком выступлениях».

* * *

Вчера позвонил Алексею Толстому и сказал, что приготовил для него целую «кучу» материалов. Сегодня он уже в редакции, и мы вручили ему свыше пятидесяти писем матерей и жен немецким солдатам и разным унтерам, а также офицерам, посланным на Восточный фронт. Одно письмо страшнее другого:

«Дорогой Андреас, у нас теперь не проходит дня, чтобы не приезжал товарный состав с русской сволочью... Когда я вижу этих людей, то буквально трясусь от ярости».

«У нас в среду опять похоронили двух русских. Их теперь на кладбище лежит уже пятеро, и двое — кандидаты туда же. Да и на что им жить, этим скотам...»

«Теперь все берут девушек с Украины... Но все они слишком дорого обходятся, потому что приходится кормить и предоставлять ночлег...»

«На этих днях папин приятель застрелил в Генинге своего работника, тот залез в кладовую...»

Унтер-офицеру Францу Лейку пишет жена: «Слушай, Франц, то, что именно тебя посылают за русскими бабами, я нахожу глупым; неужели не нашли никого другого, чтобы ловить баб? Как выглядят эти русские бабы, — очень грязные, нет? Ленивые и безобразные? Могу себе представить тебя в роли вербовщика и как ты должен приводить этих баб в надлежащее состояние при помощи плетки...»

«Красная звезда», 15 мая 1943 года

Забрал Алексей Николаевич перевод писем, а на следующее утро принес статью «Русские люди и немецкая неволя». Писатель вспомнил историю полуторавековой давности — помещицу Салтычиху, которую судили за жестокое обращение с крепостными и приговорили посадить в яму за решетку, так, чтобы прохожие могли видеть изуверку, а кому хочется — и плевать на косматую седоволосую бабу. Слава богу, пишет Толстой, таких зверей у нас давно нет и быть не может. Быльем поросли те времена. Так казалось всем.

«Так нет же. Через полтораста лет после того, как проклятую бабу Салтычиху посадили в яму за решетку, целый народ, считавший себя почему-то цивилизованным и с пятого века обращенным из варварского состояния в христианство, в хладнокровном утверждении своего юридического и морального права ввел у себя рабовладельчество как общественно-экономическую систему... Напиши я такие слова четверть века тому назад, что-де в немецких городах... будут продавать украинских, белорусских и русских девушек, пятнадцатилетних мальчиков... по весьма сходным ценам от десяти до ста марок за голову, — заметил писатель, — меня бы сочли грязным клеветником на цивилизацию и прогресс».

Алексея Николаевича не обвинишь в зоологической ненависти к человеку, но и он не удержался, чтобы резкими словами не выразить свое презрение к немкам, которые, брезгливо надув лица свои, «щупают мускулы у оборванных, босых, покрытых пылью и дорожной грязью девушек и подростков, глядят в рот — нет ли скорбута у раба и рабыни; или, ткнув ручкой зонтика в подбородок мужику, пытливо оценивают — не слишком ли мужик зол или не слишком ли мужик прожорлив. Затем, выбрав раба, гонят его пешком на ферму, и так идут по проселку между полями ржи, ячменя или капусты — впереди пленный, понурив голову, от слабости пыля черными босыми ногами, за ним — гордая фрау, у которой в руках — зонтик как понукающее средство и револьвер».

Приведя письма современных рабовладельцев, Толстой заключает: «Мне не хочется писать концовки к этим отрывкам нацистских писем. Всем ясно, и все очень по-человечески страшно. Концовкой должен быть яростный русский штык...»

Читая верстку, я споткнулся о то место статьи, где Толстой написал «целый народ... ввел у себя рабовладельчество».

— Алексей Иванович! Целый народ? — засомневался я. — Может, напишем «часть немецкого народа» или — «многие немцы»?

— Нет! — ответил Толстой. — Целый народ виноват в том, что поднял руки перед Гитлером. Может, придет время, и тогда будем делить на целый и не целый.

Оставили, как было в рукописи.

* * *

Сегодня в Селецких лагерях под Рязанью началось формирование польской дивизии.

История польской армии, сформировавшейся в нашей стране с одобрения лондонского эмигрантского правительства и отказавшейся от совместной борьбы против немецко-фашистских захватчиков, хорошо известна, и пересказывать ее не буду. Когда же стала создаваться новая польская дивизия, газета на это событие немедленно откликнулась. Наш корреспондент взял интервью у писательницы Ванды Василевской — председателя «Союза польских патриотов в СССР» и у командира дивизии Зигмунда Берлинга.

— На каком участке фронта предпочитают поляки развернуть свои силы? — спросил спецкор.

— Главное для нас, — сказали они, — драться с немцами. Нам все равно, где бить врага. Поляки будут его бить там, где он находится. Драться как можно скорее. В первые же дни, когда сформируется дивизия, мы будем просить об отправке ее на фронт.

Ответили они и на вопрос, как будет выглядеть дивизия внешне.

— Она будет польской не только по названию и по своему составу, но и по своей форме. Все ее офицеры — поляки. Команды будут отдаваться на польском языке. Солдаты и офицеры принесут присягу на верность польскому народу. Они оденут форму польской армии 1939 года. Знамя польской дивизии будет двухцветным — белым и красным — национальным знаменем Польши. На знамени будет красоваться орел времен династии польских королей Пястов, когда Польша вела войну против немцев...

Зигмунд Берлинг рассказал также о ходе ее формирования. И в заключение:

— Большим счастьем для нас будет бороться с немцами на территории Польши. Мы надеемся, что это счастье недалеко.



* * *

# Н.Денисов. Авиация над полем боя // "Красная звезда" №113, 15 мая 1943 года
# В.Земляной. Бой асса // "Красная звезда" №110, 12 мая 1943 года
# Н.Прокофьев. Маневр зенитных батарей // "Красная звезда" №114, 16 мая 1943 года
# В.Гроссман. На Украине // "Красная звезда" №108, 9 мая 1943 года
# В.Гроссман. Жизнь истребительного полка // "Красная звезда" №110, 12 мая 1943 года
# Е.Габрилович. Разведчики // "Красная звезда" №114, 16 мая 1943 года
# Е.Габрилович. В блиндаже // "Красная звезда" №235, 5 октября 1941 года
# Е.Габрилович. Ночь в землянке // "Красная звезда" №70, 25 марта 1943 года
# Е.Габрилович. У озера // "Красная звезда" №143, 20 июня 1942 года
# А.Толстой: Русские люди и немецкая неволя // "Красная звезда" №113, 15 мая 1943 года
# Я.Милецкий. Дивизия польских патриотов // "Красная звезда" №111, 13 мая 1943 года

________________________________________________________________________________________
**Источник: Ортенберг Д.И. Сорок третий: Рассказ-хроника. — М.: Политиздат, 1991. стр. 220-229
Tags: Алексей Толстой, Василий Гроссман, Давид Ортенберг, Е.Габрилович, газета «Красная звезда»
Subscribe

Posts from This Journal “Давид Ортенберг” Tag

  • 31 июля 1941 года

    «Красная звезда»: 1943 год. «Красная звезда»: 1942 год. «Красная звезда»: 1941 год. # Все статьи за 31 июля 1941 года.…

  • 27 июля 1941 года

    «Красная звезда»: 1943 год. «Красная звезда»: 1942 год. «Красная звезда»: 1941 год. # Все статьи за 27 июля 1941 года.…

  • 25 июля 1941 года

    «Красная звезда»: 1943 год. «Красная звезда»: 1942 год. «Красная звезда»: 1941 год. # Все статьи за 25 июля 1941 года.…

  • 9 июня 1943 года

    «Красная звезда»: 1943 год. «Красная звезда»: 1942 год. «Красная звезда»: 1941 год. # Все статьи за 9 июня 1943 года.…

  • 14 апреля 1942 года

    «Красная звезда»: 1943 год. «Красная звезда»: 1942 год. «Красная звезда»: 1941 год. # Все статьи за 14 апреля 1942 года.…

  • 22 августа 1941 года

    «Красная звезда»: 1943 год. «Красная звезда»: 1942 год. «Красная звезда»: 1941 год. # Все статьи за 22 августа 1941 года.…

  • 15 августа 1941 года

    «Красная звезда»: 1943 год. «Красная звезда»: 1942 год. «Красная звезда»: 1941 год. # Все статьи за 15 августа 1941 года.…

  • 30 августа 1941 года

    «Красная звезда»: 1943 год. «Красная звезда»: 1942 год. «Красная звезда»: 1941 год. # Все статьи за 30 августа 1941 года.…

  • 29 декабря 1941 года

    «Красная звезда»: 1943 год. «Красная звезда»: 1942 год. «Красная звезда»: 1941 год. # Все статьи за 29 декабря 1941 года.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment